Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Волчица.

Мы не могли поверить тому, что видим. Ужас и трепет в равной мере, и не было дыхания в нашей груди, чтобы шепнуть. Потрясение прокатилось среди окровавленных Развязанных, и те, кто ещё бился, замерли теперь при виде её. Уже не сестра, не дочь, не мессия, но зверь, вздымающийся, рычащий, дрожащий от гнева.

— Сладкая Дева-Матерь, — шепнула Феба. — Диор…

Она двинулась; вспышка белого меха и клыков, залитый кровью рёв. Её челюсти сомкнулись на протянутой руке Девы и щёлкнули, перекусив сталь и плоть. Кестрел закричала; булькающий, полный ненависти вопль той, что столь стара и тверда, что забыла, каково это — испытывать боль. И, наперекор какому бы то ни было указу своего Короля, она хлестнула косой.

Оружие вгрызлось глубоко, святая кровь брызнула. Диор отбросило прочь, и она кувыркалась и рычала. Но в один удар сердца она вывернулась, встала, и пасть её и рассечённые бока сочились кровью. Та могучая волчица встряхнулась, точно вымокшая гончая, разбрызгивая ещё больше крови и поджигая порченых вокруг себя. И когда та кровь падала, сверкая, рубиновая, мы услышали знакомый свист-щелчок разрываемого воздуха, когда каждая капля становилась безупречной иглой, выкованной силой собственной воли Диор, сверкая, мерцая, замерев в воздухе вокруг её головы.

— Что за безумие сие? — прошипела Кестрел.

Привратная крепость всё ещё палила по Мёртвым, пламя чертило громовые небеса. Наше нутро наполнилось давно мёртвыми бабочками, когда мы увидели бурю крошечных красных крыльев, нисходящую сквозь дым и огонь, вьющуюся всё сжимающейся спиралью. Капли стали одним; шёлк, и алебастр, и длинные светлые локоны. И, встав теперь меж той рычащей волчицей и тем Принцем Вечности, Марин, Матерь Чудовищ, склонила голову.

— Принц Кестрел.

Железносерд хмуро глядела, искалеченную руку к груди.

— Марин Отступница.

Древняя улыбнулась, ненависть пылала в её взоре. — Долгие годы минули с тех пор, как мы бились при Шарбурге, Величество. Правосудие давно запоздало.

Волчица, что была Диор, зарычала, метнувшись в обход Марин к Деве. Но Кестрел мелькнула назад, косы хлестнули по вымазанным кровью щекам. Глаза её были прикованы к Марин, когда моя Приоресса выбросила руки в стороны. Кровь брызнула, разливаясь, рассекая; вихрящаяся буря кровавых клинков шипела в воздухе вокруг неё, кружась всё быстрее, всё быстрее. Диор зарычала снова, рубиновые иглы её сверкали в воздухе.

Тишь, казалось, пала тогда — не только над Железной Девой, но над всем полем боя. Будто всякая Мёртвая тварь в том Несметном Легионе, всякое высоко- и грязнокровное чудовище, что билось под знаменем Восс, замерло для ненужного вздоха. Кестрел моргнула, и вновь мы увидели те кровавые глаза, нарисованные поверх её собственных, и мы знали, мы знали, кто смотрит теперь сквозь них. Мы всё ещё были на заду в кровавом снегу, складывая кусочки в нашем уме; всё ещё ошеломлённые этим ошеломительнейшим из поворотов.

Но таков же был и ум за Девой.

Годами он трудился ради этого мига; прорезая свой путь на юг со своим неживым воинством — хитрый, неумолимый. И хотя не было обманного выпада, на какой он попался бы, ни удара, какого он не предвидел бы, этого он явно не предвидел — Диор, делающую ещё шаг к его дочери, обнажая клыки, что были такой же погибелью нашему роду, как огонь или серебро, и кровь, что могла спалить любого вампира в пепел, выстроенную алым нимбом вокруг её головы.

Зимне-белый воздух стал ещё холоднее, и мы ощутили тогда присутствие, приведшее всех на тех кровавых стенах и булыжниках к недвижности. Мы могли чувствовать его — груз неисчислимых столетий, несчётных убийств, зло столь огромное, что оно было почти немыслимо.

Вечный Король.

В своём уме я могла видеть его; родитель нашего родителя, первый из линии, что породила меня, грознейший из Пятерых. Его кожа, волосы, всякая часть его выбелены снежной бледностью, кроме глаз, чёрных, как пасть ада. Юноша он был, тонкий и изящный, укутанный в холодную не-светимость, что выжигала его очертания на изнанке моих глаз. Голоса во мне смолкли от ужаса пред ним, и тишина в моей голове была всеохватна. В ту тишь он заговорил языком своей дочери, и слова его были песнью, что расплетёт мир.

— У меня есть вечность, дитя.

Кестрел улыбнулась, мрачно, холодно, шириной в тысячу лет.

— Я и есть вечность.

Порченые начали двигаться, чары спали по некоему безмолвному приказу. Но вместо того, чтобы продолжать натиск на ту последнюю привратную крепость, Мёртвые начали стекаться назад, прочь по разорённым улицам Рив-Нора. Мы почти не могли этого постичь, моргая изо всех сил на случай, если глаза нас предали. И всё же, сколь близок он ни был к тому, чтобы сокрушить столицу, сколь ни сбивало это с толку, Несметный Легион…

Боже Всемогущий, они отступали.

Покуда её грязнокровки выливались из кровоточащего города, Железная Дева всё ещё глядела на Марин. Моя Приоресса была недвижна, но та буря кровавых клинков всё ещё рассекала воздух вокруг неё, и та рычащая волчица всё ещё стояла подле неё.

Дева склонила голову.

— Все Преклонятся.

Марин улыбнулась в ответ, холодно, как пустая гробница.

— Грядёт Суд.

Крик поднялся со стен, защитники Августина наконец осознали, что происходит. С самого края поражения была выхвачена отсрочка, и великий рёв прокатился теперь над той разбитой площадью. Порченые вытекали из Рив-Нора, точно кровавый прилив, Кестрел теперь следом, и улицы в их кильватере были красны и пусты. И сквозь оторопелых Развязанных, что ещё стояли, протолкнулась задыхающаяся фигура, промокшая и дрожащая.

Большинство были захвачены всем, что только что видели, я в их числе, — наши глаза всё ещё прикованы к нашей спасительнице, мессии, чудовищу. Сама Диор дрожала, уши прижаты к черепу, и в глубине горла её рождался скулёж. Но к боку той великой волчицы теперь мчалась та фигура; Хоакин Маренн, храбрый псарь из Авелина, упал, скользя, на колени в кровавую слякоть. В тени той волчицы я увидела фигуру, что всё ещё лежала, свернувшись; истекая последней кровью в снег.

Промокший, задыхающийся, Хоакин перевернул Рейн, бледнея в ужасе пред страшной раной, что нанесла Кестрел. Он сорвал золотой фиал с шеи и, покуда волчица, что была Диор, смотрела сверкающими глазами, прижал его к губам Рейн, и те несколько капель из запястья Грааля пролились на её кроваво-красный язык.

На миг всё осталось как было. Я видела,